Я отчаянно вопросил:

— Что же делать?

Пойгу глотнул:

— Бежать тебе надо отсюда, Николай. Бежать. Пока голова еще соображает и пока тебе ее не проломили.

— Да я сам кому угодно…

— Вот-вот… — смотрел на меня Пойгу умными грустными глазами.

— А вы?

— А мне уже поздно.

— А почему раньше…

Он снова отхлебнул из фляжки:

— А раньше, раньше у меня и мысли такой не было — бежать. Думал, я — такой умный, сильный — справлюсь с Чагудаем. Но он оказался сильнее.

— Сильнее?

Учитель вертел в руках фляжку:

— Ты знаешь, я тоже чагудайский. Как ты, здесь родился. Вырос. Как ты, над жизнью размышлял. Хотел и других людей научить думать. Поступил в институт в Шольском. Учился хорошо, и меня там в школу хотели взять на работу. А я домой в Чагудай вернулся. И знаешь, поначалу все вроде получалось. На уроках мы с ребятами спорили. После занятий ставили спектакли. На них приходили родители… А еще в школе организовали краеведческий музей. Во дворе у нас была опытная станция по растениеводству… Конечно, не все учились хорошо. Но на лучших равнялись. Даже двоечники носили в кармане носовой платок. И никто в школе не матерился…

Пойгу еще отпил и задумался, видимо, вспоминая. Я спросил:

— А деревяшки и стекла у забора, это от той станции по растениеводству?

Учитель кивнул:

— Да, остатки… Тогда я был почти счастлив в этой школе. Но потом в классы пошли дети «вербовки». Они вели себя так же, как и их родители. Ругались, курили, дрались…

— И у нас были Поташ и Д ы ра…

— Да, Поташ и Дырин… Я ходил по домам. Разговаривал с матерями и отцами, если они не были пьяны. Одни мужики мне водки наливали. Другие с кулаками лезли — думали, что я так к их женам подкатываю.