— Рано собираетесь. До Кольцовки еще четыре часа.

— Я через пятнадцать минут выхожу.

Молоденький напрягся. Потом замотал головой:

— Но до Кольцовки нет остановок.

— Я знаю.

Молоденький ничего не сказал и повернул обратно к служебному купе. Вскоре и я двинулся в ту же сторону, к выходу. Пожилой проводник пил чай и что-то объяснял молоденькому и, увидев меня, спросил:

— Чагудайский?

Я кивнул.

И он кивнул.

Минута в минуту поезд замедлил ход на повороте. Пожилой проводник молча открыл дверь. Насыпь. Полоска травы. Березы.

Молоденький широко раскрытыми глазами глядел на меня. Я попрощался:

— Счастливо.

— Всего доброго.

Швырнул за дверь сумку. Следом швырнул себя.

Я не устоял на ногах, кубарем скатился с насыпи. Упал спиной в траву. И закрыл глаза.

Сквозь ноздри прямо в мозг ударил пряный запах — кашка, ромашка, разнотравье-разноцвет, ягода с грибами, роса да березова слеза.

В ушах — кузнечики и пичуги. И взбудораженная кровь вместе с уходящим за поворот поездом:

— Тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Я приоткрыл глаза. Небо всматривалось в меня, узнавало.

Березы тянули ко мне свои ветви. Узнали.

На плечо села рыжая бабочка.

— Ну, здравствуй, Чагудай.

Я встал. Нашел сумку. Знакомую тропинку. Отсюда до поселка всего-то пятнадцать километров. Часа четыре шагать. За это время как раз только и доедешь поездом до Кольцовки. А там еще ждать автобуса. И дай бог, чтоб в нем хватило места. И потом еще два часа. По виляющей между холмами дороге.

А здесь напрямик через березовый лес. Это только больные да старики возвращаются через Кольцовку. А так все чагудайцы, которые подъезжают с этой стороны, здесь спрыгивают. Торопятся домой.