Понимаю я, что заблудился. Иду не туда совсем. И страх на меня напал. Слезы из глаз побежали. Полились. Размазываю их по щекам. И реву все громче и громче:

— Отпусти меня, Чагудай, отпусти.

А он только пузыри пускает, бухтит:

— Бух-бух… Бух-бух…

Как будто хохочет довольно. Что заманил меня, что получил добычу:

— Бух-бух… Бух-бух…

И не слышу уже больше ничего, кроме его бухчания. А туман меня со всех сторон окружает все плотнее и плотнее. Сейчас Чагудай спихнет с кочки и к себе в топь потащит. Заткнет рот склизкой, вонючей грязью и сожрет, как есть, целиком — костей не выплюнет. И только посмеется над мечущимися на берегу матерью и бабкой:

— Бух-бух… Бух-бух…

Вот уже и ноги мои совсем не идут, между кочками в трясине завязли, цепко держит, тащит меня к себе Чагудай:

— Бух-бух… Бух-бух…

И тогда я уже не реву, а кричу во весь голос:

— Отпусти меня, Чагудай! Отпусти!.. Мама! Мама!

И просыпаюсь от ее слов:

— Ну что ты, сынок? Привиделось что? Ну, успокойся, я рядом…

И я жался лбом к материной ладони. Чагудай отпускал меня. Слезы мои высыхали…

Притормаживаем. В купе заглянул первый проводник. Пожилой:

— «Синяя горка». Стоянка — одна минута…

Поезд снова тронулся. За окном сосны, сосны, сосны. Кустарник. Поля. Снова сосны. Березы. Поля. Березы. Березы…

Поглядываю на часы. Поглядываю на часы. Поглядываю на часы:

— Пора…

Достал сумку. Уложил. Утрамбовал. Всего-то ничего…

Позевывая, бредет молоденький проводник. Остановился напротив. Соображает, глядя то на меня, то на сумку. Наконец сообразил. Улыбнулся: